Повернувшись к окну я наконец понял где видел этот знакомый пейзаж в белов

Book: Ночь на хуторе Межажи. Смерть под зонтом. Тень

известного театрального художника Петра Алексеевича Белова, вызвавшая Знакомые черты, тысячекратно тиражированные Понимал ли, что его картины мгновенно вступят в контакт с публикой? . воплощенном на сцене Театра имени Гоголя, лишь этот гипс. . Окна человеческого жилья распахи. Но это мало трогало Капитана. Гораздо хуже было другое. . Джек даже рисовал его — молодого мужчину, которого Капитан видел то в . Эндфилд понял, что именно за этим он залез сюда, хотя не имел ничего и против того, . Дознаватель повернулся лицом к окну, изучая индустриальный пейзаж за . Ну хорошо, - согласился Осипов, хотя Саблин понимал, что разубедить .. В Куйбышеве, к удовольствию Малиновкина, старушки наконец Паровозники мы, - повернулся он к Ершову. - Я - машинист, а это мой .. Из той комнаты, в которой она меня поселила, видел я вас вчера вечером через окно. Это.

Вспомнил, что в прошлый раз он схлестнулся с пятеркой каких-то развязных подростков, внаглую куривших в коридоре, плевавшихся и оравших. Случилась маленькая драка, если так можно назвать несколько ударов, которыми он расшвырял юнцов… Потом было задержание и приватный разговор с полицейским сержантом, в результате чего несколько купюр перекочевали из портмоне Эндфилда в карман кителя полицейского, а Джек забрал листы с первичным протоколом. Под эти не слишком приятные воспоминания Капитан вышел из лифта в обшарпанный коридор, где витал запах курева, а стены украшали точки от затушенных сигарет, прошел к двери следователя, где на изрезанных и обшарпанных скамейках сидели старушки, пропитые мужики, неопределенного возраста тетки: В углу сидела непривычно тихая пара подростков из той самой шумной компании.

А когда они, увидев Капитана, отошли в сторону, Джек по скованной деревянной походке понял, что полицейские буквально выполнили пожелание Эндфилда, чтобы их вздрючили. Люди замолкли и отсели подальше от Капитана. Впервые за все время следствия Эндфилд чувствовал себя так комфортно в очереди. Излучаемая от людей ненависть и страх были не в счет. Джек подумал, что, видимо, он сошел с ума, что так долго терпел все это скотство, шум, эти разговоры, замечания, которые начали его бесить, и вообще сам факт, что его, боевого офицера, графа, состоятельного человека, владельца недвижимости, опустили до уровня нищих людишек пятого имущественного класса с их мелкими проблемками и обезьяньей психикой.

Следователь важно прохаживался по кабинету, бросая на Капитана исполненные важности взгляды. Дознаватель повернулся лицом к окну, изучая индустриальный пейзаж за окном, серые силуэты типовых стоэтажек, темные каньоны улиц, нагромождение дорожных плоскостей, пандусов и линий монорельса.

Страх и ужас промелькнули в сознании человека, когда тот выписывал постановление о прекращении дела. Загнанный в клетку ум просил о пощаде, умолял не губить, кричал о семье, которой плохо придется без кормильца. Узнал Эндфилд и о директиве начальства — выжать из подследственного все соки, довести до нервного срыва. Капитан заставил его пожать себе руку, нахамить шефу по телефону, отправить дело в архив и запутать входящие номера, что делало обнаружение информации весьма трудоемким занятием.

Впервые за много дней Джек почувствовал себя свободным. Напоследок он стер в записи некоторые шероховатости, которые СБ могла поставить ему в вину. Пусть воют сирены и спецназ грузится в свои глайдеры.

Глава Совета Управителей, хозяин и властелин почти трех триллионов человек, появился неожиданно. Он возник из плотного тумана, который стлался над водой. Живой Бог любил дешевые эффекты, поэтому нарядился в белоснежную тогу с золотым орнаментом понизу, в руках был скипетр, а на голове кованый венок из червонного золота.

Рогнеда ждала его уже давно, от нечего делать ковыряя острыми носками сапог в прибрежном песке. В этом месте, созданном Управителями именно для таких встреч, никогда не показывалось солнце. Только туман, река, мокрая зелень вокруг, отдаленный шум водопада и белесый свет, падающий с низкого, сплошь затянутого облаками неба. Девушка выглядела очень эффектно и воинственно: Из-за спины торчала рукоять меча. На груди лежал золотой медальон с родовым гербом князей Громовых.

Непроизвольно Живой Бог задержал взгляд. Где крючки, за которые мы могли бы его зацепить и заставить выполнить задуманное? Ты что, собираешься тянуть все это, пока Эндфилд не умрет от старости в окружении безутешных внуков-правнуков?!

Я могу поставить вопрос на Совете. И добьюсь, добьюсь, чтобы тебя поволокли крючьями! Он еще не готов. Мои руки давно жжет сокровище, которым я не могу воспользоваться… Абсолютная власть, абсолютная мудрость… Это желанней, чем любая женщина, пусть даже такая, как. Каждый день я запускаю свои компы и смотрю в математические символы.

Каждый день я выключаю их, понимая, что не в состоянии вывести из общего частное решение применительно к тому, что нужно. Если бы ты знала, как надоело обладать могучей, но тупой силой. Кто лучше него справится с этим? Эксперимент вступил в завершающую фазу, результат оказался отрицательным… Должны же мы были утилизировать… С паршивой овцы… Рогнеда судорожно вздохнула. Но ты будешь наказана. Восстание флота на Деметре… Давно это. Те же действующие лица: Это по меньшей мере глупо.

Умер он, умер давным-давно.

Англия-Шотландия-Уэльс (рассказ о славном путешествии)

То, что сделала ты, больше похоже на шарж, карикатуру. Несмотря на все примененные научные методы… Напоминаю тебе, что ты бралась выполнить одно дельце. Не получается головой, попробуй поработать другим местом. Откажешься — тут можно думать все что угодно: Казалось, расплывчатые образы сами обретают плоть формул, а математические знаки оживают волнами энергии и струями огня. Закончив теоретическую часть, Джек принялся за конструирование. Он придал своему детищу форму трубки, подцепляемой к локтю скафандра на стандартные кронштейны для крепления дополнительного оборудования.

В принципе можно было подвешивать его на ремнях к голой руке, не рискуя обжечься. Оружие имело приспособление, позволившее преодолеть недостаток старых систем джаггеров — фиксированную минимальную дистанцию поражения. В устройстве, разработанном Капитаном, она плавно регулировалась от пятидесяти сантиметров до десятка километров.

Кроме того, реактор-конвертер мог работать как М-излучатель, значительно превосходящий по мощности тяжелые солдатские бластеры. Капитан полюбовался чистыми, четкими линиями своего оружия на мониторе и принялся за то, что никогда не любил делать — составлению программ для конфигуратора. Закончив, он проделал то же самое для другого устройства — метателя рассекающих полевых дисков. Эндфилд не заметил, как просидел за работой до утра. Позевывая, он поднялся, посмотрел на мутный, красноватый глаз светила, вздохнул.

За ним не пришли. До каких пор с ним будут играть? Может, не дожидаясь группы захвата, податься в бега? Уж Служба позаботится, чтобы про него узнали, кто он такой… Капитан пошел упражняться.

Он уже заканчивал, когда на его терминал пришло сообщение. Не переставая улыбаться, эсбэшник вытащил стандартный жетон: Ведь я простой убийца, насильник, драчун, спекулянт и шулер — по классификации дознавателя районной прокуратуры.

А ваш следователь застрелился после того, как выписал постановление о прекращении дела. Как вы думаете — почему? А другие в это время летали в Космос, зарабатывали деньги, спали с красивыми женщинами. Пообещав кормить мать-старушку и сына-оболтуса рябчиками до конца их дней? У вас есть записи аномального излучения, посмертные психограммы, снятые с бедняги? А хоть бы они и появились? Разве есть в уголовном кодексе хоть один пункт, в котором запрещено желать человеку плохого?

Джек покосился на влюбленную парочку и понял, что эсбэшник не шутит. Парень и девушка были в черных очках, в которых Капитан без труда узнал кроссполяризаторы для стрельбы. Стоило его отпустить, как все взлетело бы на воздух. С тех пор техника ушла далеко. Всякая попытка изготовить оружие на любом конфигураторе будет тут же зафиксирована. Как бы не превратился ваш выключатель в гашетку пистолета, приставленного к вашему лбу.

В наш век процессорного управления и всеобщих сетей несложно создать программы, активизирующиеся в соответствующих условиях. Выход из строя управления реакторов и конфигураторов, разрушение банков данных, перенастройка компьютеров орбитальных крепостей и крейсеров на открытие огня по.

Ломать — не строить. Но неужели вы дойдете до такого варварства? Ведь вы боевой офицер, защитник. Не лучше ли оставить в покое? Мало ли в Галактике незакартографированных планет, пригодных для жизни.

Честное слово, у меня не возникнет желания возвращаться. Если серьезно, вы никогда не задумывались, почему так тщательно уничтожаются незаконные поселения? Есть опасность, что незаконные поселения перерастут в некую конфедерацию, уже изначально настроенную против Союза, и тогда военное столкновение — вопрос времени.

Сферы влияния, спорные планеты, да мало ли… Надо ли вам объяснять, какие ужасы принесет новая война. Лейтенант нахмурился, попытался возразить и не смог. Человек весьма изобретательное животное. Чего бы он только не придумал. По сути — это типичное средство войны между машинами. Неважно, управляемых электронным мозгом или живыми существами. Воюя с себе подобными, человек не будет изобретать суперГОПРы. Это будет оружие, поражающее живую начинку страшных на вид боевых механизмов.

К примеру, это могла бы быть группа хорошо подготовленных десантников, способных точно телепортироваться. Оказавшись на объекте, они станут жертвами внутреннего оружия корабля, автоматически активируемого и распознающего чужих. Не верили, что возможен корабль с внутренней гиперпространственной установкой.

Что-нибудь придумают… На то он и человек, самое хитрое животное. На этом направлении возможен большой прогресс. Новое оружие будет превосходить все известные виды, все эти яды, газы, вирусы, СВЧ-мультигенераторы, пространственные модуляторы, башни энергоконтроля и прочую чепуху. Вы не задумывались, как плохо вооружены стражи порядка?

Какой у вас пистолет? А чем вооружены рядовые полицейские? Лазерами… Если дать им излучатели М-лучей, то это будет началом конца.

При всех недостатках стандартных киловаттных лазеров, как-то: Разрушительная сила, заключенная в кассете депонирующих стержней М-бластера, вполне достаточна, чтобы разнести целый город. Правда состоит в том, что предназначенное для боя в космосе оружие, даже маломощное ручное, совсем не годится на планете, если мы не хотим разнести ее в клочья.

От М-излучателей отказались после случаев сильнейших взрывов. На воздух взлетали целые кварталы. Бог с гражданскими, какая разница, но когда личный состав гибнет из-за того, что использует штатное оружие… Это плохо сказывается на эффективности действия охранных подразделений.

Дневник Александра Чичерина.

Одеть же рядовых полицейских в скафандры высшей защиты вы не можете из-за того, что в кислородно-азотной атмосфере наводится разность потенциалов в десятки тысяч киловольт, смертельная для всего живого. Я не говорю об ударной волне, которая возникает при. Джаггернауты запрещены как негуманное оружие, хотя истинная причина — невозможность поразить человека в защитном скафандре, то есть опять же мы переносим космический опыт на планеты.

Пулевое оружие нуждается в частой перезарядке и вообще устарело, уже стыдно его использовать. Вот и получается, что приходится все сносить до основания атакой штурмовиков или, еще проще, взрывать планету целиком.

Способное вести непрерывный огонь как излучатель, не нуждающееся в горах зарядов, как автоматы и пулеметы, способное поразить человека в стандартных защитных доспехах. В то же время оно не должно быть настолько мощным, чтобы его нельзя было доверить рядовому Васе, олуху по определению. Расход энергии еще меньше, чем у М-излучателя, темп стрельбы до ста тысяч выстрелов в секунду, скорость убойных элементов — десятки километров в секунду, отдача практически отсутствует.

Способно пробить легкую полевую броню, опасности взрыва никакой, потому что нет М-распада. А как добиться устойчивого полета и точного попадания в цель?

Тем более полевые образования неустойчивы без энергетической подпитки. Говорят ведь, что новое — это хорошо забытое старое… А насчет меча… Мелковато, господин лейтенант.

Конструкции, не нуждающиеся в притоке энергии, легко сопрягаемые с вещественными элементами, легкие, прочные, вечные.

Компактные и надежные системы защиты, превосходящие все ныне существующие. Гигантские корабли из одних полей, которые можно складывать, вернее, сдувать и надувать, как воздушные шарики. Материал для конструкции звездного масштаба. Например, защитная сфера для целой планетной системы. И все это быстро, дешево, с минимальными затратами энергии. Я мог бы это сделать… Как вы думаете, это достаточная цена, чтобы оставить в покое одного человека, дать и ему прожить жизнь, как он хочет?

И напомните им, что жизнь кончается не завтра. Ника внимательно слушала запись. На лице у нее застыла нежная, печальная улыбка. Лазарев нервно ходил из угла в угол и курил сигарету за сигаретой, глядя на девушку, которая совсем не обращала на него внимания. Несколько раз генерал пытался заговорить, но Управительница останавливала его запрещающим жестом.

Она еще не вполне вернулась в реальность, переживая радость короткой встречи. Мне кажется, что в один прекрасный день Джек Эндфилд станет серьезной проблемой. Отказываясь от этого человека, мы отдаем его в руки незаконных поселенцев, мафиози, революционеров. Твой Джек исключительно талантлив, он мог бы принести много пользы СБ. Я бы не хотел иметь такого врага. Управительница повернулась и с улыбкой посмотрела на генерала.

Я думаю, что тебе особенно хотелось бы от него избавиться. И перестань точить когти, ты же не пантера. Она не спеша поправила его и ленивой походкой подошла к Юрию. Скоро ты будешь силен и крепок… Лучше, чем. Девушка вернулась на свое место перед зеркалом и снова взялась за пилку. А ты просто учтивый и глупый болван. А вот Джек — настоящий. И я любила его так, как не любила и не буду любить никого… Если он предпочел мне здравый смысл, то пусть заплатит за. В коридоре он столкнулся с адъютантом-майором.

Тебе меньше достанется, на мне отыгралась. Попробуйте поговорить с ней по телефону. Генерал вошел в свой кабинет и набрал номер княжны. Ожидаемый результат перекрывает все риски с его ненадежностью. В конце концов его можно и убрать. И вообще я не думаю, что Эндфилд представляет опасность.

Ты хотел добиться лучшего результата. То, что кажется хорошим тебе, не всегда может удовлетворить вышестоящего начальника. Ему виднее, что хорошо, а что. Не всегда очевидная выгода. И вообще, что ты в него вцепился? Мало ли таких людишек, изобретателей.

Не будет его, будет. Главный закон — мое желание. Хочу мучить Джека и буду, пусть хоть небо на землю валится. А ты, мой милый, запомни: Я имею в виду твое генеральство.

Он в ярости ударил по клавише выключения: Дали блядине власть, теперь и творит, что ее п…а пожелает. Да тебя вся контора перла куда хотела. Ишь ты, выслала себе тепленькое местечко, тупица… Лазарев и дальше хотел поливать Нику, но Управительница Жизни появилась на экране. Юрий похолодел, в животе нехорошо заныло. И только тогда он заметил, что девушка смеется и не пытается скрыть веселья. А я все думала, разозлишься ты или. Может, с тебя еще будет толк. Наказание будет страшным… Неожиданно девушка ласково улыбнулась.

Зайди ко мне через пятнадцать минут, поговорим об Эндфилде по-человечески. Управительница Жизни приняла Юрия в уютном кабинете, где беседовала лишь с особо доверенными лицами и друзьями. Прочие же должны были выслушивать сидящую на золотом троне Живую Богиню стоя, в холодном и неуютном зале для аудиенций.

Управительница Жизни в последнее время стала носить этакие полупрозрачные кусочки материи, которые еще больше подчеркивали ее соблазнительное тело, но теперь она была одета строго и скромно. Вся энергия Лазарева ушла на крик, и теперь он лишь соглашался с ней, выталкивая свой страх вместе с поспешными: Пусть месяц-другой погуляет свободно.

Только не давай ему делать деньги. У него мания грести под себя зеленые бумажки. Пусть приложит силы, поразвлекается… Потом мы начнем. Девушка поднялась и прошлась по комнате, приложив в раздумье руку к щеке. На подобный случай у меня в запасе будет команда других Управителей Жизни. Мы вызовем его в особый, недоступный смертным мир и проучим наглеца.

Сила Управителей Жизни ужасна. Не дай бог какому-либо живому существу испытать его на. Зачем разрушать, если можно использовать в своих интересах?

Капитан Электронная Отмычка не будет верен. Истинная верность основана на сознании слабости перед общей силой. А как волка ни корми, он все в лес смотрит. Лучше иметь десяток преданных тупиц, чем одного гения себе на уме. Скоро ты снова будешь молодым, и я снова все вспомню.

Нам ведь было хорошо. А Джек… Он все равно, как бы ни старался, умрет, и умрет мучительно, потеряв все, что имеет, изверясь в своих силах и дойдя до глубочайшего отчаяния. Он будет принесен в жертву существующему порядку вещей. Для того чтобы все и дальше оставалось по-старому и каждый получал свое в рамках установленного нами порядка. Чтобы в окнах домов загорался свет по вечерам и усталые после работы мужья целовали своих жен. Чтобы люди радовались, грустили, страдали, мечтали, ошибались и исправляли свои ошибки, надеялись и стремились.

Чтобы не потеряли. А Джек — Капитан Электронная Отмычка угрожал этому теплому налаженному миру своими идейками, грозившими отнять смысл жизни у простого человека. И, кстати, реально. Но это даже хорошо. Должен же кто-то быть добрым, уметь прощать и терпеть. Иначе все мы станем Электронными Отмычками. Генерал закрыл лицо руками. Тогда у нас будет свадьба с цветами, улыбками, поздравлениями, подвенечным белым платьем и фатой в шесть метров, как у настоящей принцессы. И тогда я смогу любить тебя, как не любила никогда до и никогда после.

А сейчас уходи, слабым голосом попросила. Столько, сколько ты скажешь. Я всегда любил. Никто не дергал его повестками, никто не шипел вслед в душных приемных.

Он много спал, медитировал, восстанавливая психическую энергию, вечерами сидел за расчетами, улыбаясь тому, что стояло за причудливой вязью семиполярной математики. Он продолжал свои светские маневры, закрепляя свой успех. Капитан даже начал играть на бирже, но ощутил все то же противодействие со стороны.

Но, поскольку противник был неискушен в финансах, не мог видеть даже на ход вперед, ответные действия носили грубый и топорный характер, от которых всю компьютерную систему взаиморасчетов из-за команд отмены лихорадило так, что она приближалась к предколлапсному состоянию.

Эндфилд же, обладая значительным свободным капиталом, мог работать под мизерные проценты и получать значительную прибыль. Его как-то свели с президентом фонда помощи ветеранам — организации с льготным налогообложением, через которую все высшие чиновники и мафиози отмывали свои деньги. Эндфилд сделал солидный взнос и поучаствовал в паре заседаний совета фонда в некоей неопределенной роли. Его предупредили, что черную форму лучше не надевать, поэтому Капитан был во фраке, на котором его боевые награды смотрелись опереточными медальками.

Зато успех был полный. После того как Джек изложил свое понимание ситуации на рынках инвестиций и обрисовал меры по увеличению процента прибыли по меньшей мере в три раза, на него смотрели уже как на нового исполнительного директора. Капитану были противны эти захребетники, летавшие по Баалграду на дорогих машинах с включенными мигалками, их пустопорожние разговоры под сигары и коньячок, помощь в разворовывании высокими покровителями средств, выделяемых государством на помощь ветеранам, полубандитская форма расчетов, когда, чтобы определить количество денег, кредитки взвешивали чуть ли не на торговых весах или просто определяли сумму наметанным глазом по размеру тары, куда была свалена наличность.

Но только в этой среде он мог бесконтрольно оборачивать вместе с фондовскими значительные собственные средства. Конечно, его противник пытался помешать, но все усилия эсбэшников натолкнулись на неявное, но четкое, организованное противодействие различных структур.

Там, где дело касалось солидных барышей, политическая неблагонадежность уходила на сорок четвертый план. Джек сидел перед камином, наслаждаясь язычками живого пламени, с бокалом вина в руке. Отсветы огня играли в хрустале, подсвечивая кроваво-красную глубину терпкого напитка. Капитан вспоминал, как собрание фонда стоя аплодировало после сообщения совета о назначении его на должность исполнительного директора. Потом был банкет, и впервые набравшийся Эндфилд воспользовался автопилотом, чтобы добраться домой.

Его будущее было достаточно прозрачно. Педантическая резкость и равнодушная небрежность тона роднят его брата с московскими щёголями, кои образуют совсем особый класс смешных чудаков, столь же странных, сколь и нелепых.

Мишель также оставляет неприятное впечатление. Движется он медленно и вяло, всегда молчит, весь переход совершает пешком вместе со своим взводом, не отставая от солдат ни на шаг и таща на себе тяжелейший ранец; прибыв на место, сейчас же забирается в угол, по-прежнему ни говоря ни слова, устраивается на скамье и не встает с неё целый день, словно погруженный в глубочайшую апатию; можно видеться с ним целые месяцы и ничего от него не ждать.

Он всегда был для меня загадкой и я не мог поверить, что он обладает умом, который ему приписывают. Но за последнее время несколько раз случилось, что наши квартиры оказывались рядом, и я имел возможность наблюдать его вблизи. Трудно поверить, но он оказался не только прекрасно образованным, очень умным, очень рассудительным, но даже приятным и нередко весёлым собеседником.

Если его расшевелить, он шутит, бывает очень любезен; если разговор зайдет серьезный, его речь отличается здравомыслием; поведение его отмечено благоразумием и обдуманностью; так что сколько ни ищи, не обнаружишь тех черт, кои прежде так бросались в. Всякому человеку приходится себя в чём-нибудь упрекать. Моя главная слабость — стремление быть физиономистом; случай столько раз благоприятствовал мне, что я укреплялся в атом заблуждении. Но Мишель Чаадаев доказал, как обманчива внешность.

Когда три месяца тому назад я утверждал, что он глуп, я не мог думать, что теперь обнаружу у него прекрасный характер, ровный, разумный и приятный, какой я хотел бы видеть у своего друга, что он будет вызывать теперь моё восхищение [42]. Главная квартира в Сувалках, за 20 верст до Краснополя. Вчера у нас была дневка, а сегодня нам с Жоашем поручено быть дежурными при государе. Итак, утром мы уселись в сани, чтобы догнать первый батальон, который должен нести охрану, и через два часа оказались в восьми верстах от квартиры его величества.

Мы остановились позавтракать в маленьком трактире, который держал уже пруссак. Новые картины явились перед моими глазами. Очень скоро мы опять пустились в путь, и не прошло и трех часов, как на горизонте показались колокольни Сувалок. Множество деревень, замки, монастыри, четыре больших озера, горы, прелестные фермы сделали дорогу очень приятной. Каким лёгким было бы военное ремесло, если бы все дни были бы не более утомительными, чем для нас позавчерашний и сегодняшний.

Мы вошли не в комнату, а в какой-то узкий подвал. Три немца, два поляка, три польки и две старухи с кучей детей занимали почти все помещение, и мы лишь с большим трудом нашли, где усесться.

Полк стоит в семи верстах отсюда; багаж мой чёрт знает где; вот уже три часа, как я жду, и никто не является; никому не известно, когда подойдет полк; и я очень недоволен окончанием этого дня, так хорошо начавшегося. Вот он и кончился, сей день. Так мало нужно, чтобы прозябать, и, увы, так много, чтобы жить. Я списал эту фразу из какого-то объяснения в любви, но теперь понимаю ее совсем в другом смысле. Ведь для того, чтобы жить, надобно иметь возможность хорошо обедать, не тратить время впустую, ходить и ездить туда, куда хочется, располагать собой свободно, а все эти блага не так уж общедоступны.

Чтобы прозябать, достаточно утолять как-нибудь голод, заниматься чем попало и кое-как, не зная, куда девать 12 часов из х. Однако пора поговорить о жителях этой страны. Вы читали остроумного сочинителя, который говорит, что народы подобны кучам зерна: Уже в Смоленской губернии я начал забывать настоящую Россию. В Минске, в Вильне я не видел никого, кроме поляков. Они стоят так низко, так неумны, что, мне кажется, сей народ весьма обделен природой. Гордости у польского крестьянина не меньше, чем у дворянина.

Он и упрям, и угодлив, а на здравомыслие его нельзя рассчитывать. Пугается он прежде, чем услышит угрозу. Имения, принадлежащие часто пяти господам сразу, приучили его к такому рабству, коего не знает наш народ. Русский крестьянин боится своего барина, подчиняется своему барину и служит. Польский же боится всякого помещика, никогда не знает, кому принадлежит; вынужденный прятать свое достояние от жадных глаз господина, он ютится в грязном и нищем жилище.

Между собой они все время ссорятся, завидуют друг другу. Когда заговоришь с ними, они не знают, как ответить на простой вопрос.

Можно подумать, что они совсем не способны рассуждать, потому что не имеют никакого представления о расстоянии, совершенно не умеют считать, нелюбопытны, едва знакомы даже с соседними селениями [43]. Это отупение народа вызвано, несомненно, жадностью господ, но всё же резко поражает контраст польских крестьян с русскими, кои честны, откровенны и прямы, знают своего господина и своего бога, служат им и любят. За Неманом характер поляков, как будто, меняется к лучшему.

Угнетение, кое они испытали от французов, и великодушие нашего государя — вот, как мне кажется, главные причины того, что они стали немного откровеннее и, если так можно сказать, сообразительнее. Поляк из Герцогства Варшавского держится немного свободнее, да и чувствует себя свободнее. Иногда встречаешь по крайней мере крестьянина, более гостеприимного, чем.

Попадается тут и примесь пруссаков, в городах их очень много; но всё же какая разница с нашими крестьянами! Тут поблизости есть целые русские деревни. Одно имя русского заставляет их дрожать от радости. Они вооружились против французов ещё прежде, чем наши войска вошли в эту страну.

Совсем на днях 12 человек захватили несколько фургонов, против них поднялось более поляков, и все же эти 12 русских сумели продержаться целые сутки, пока не подошли казаки и не выручили. Русские сохранили здесь свой характер среди окружающей низости и раболепия и, хотя их очень мало, их боятся и уважают тысячи, испытывающие к ним зависть.

Book: Ночь на хуторе Межажи. Смерть под зонтом. Тень

Главная квартира в Рачках, в 20 в[ерстах] от Сувалок. Сегодня в 9 часов утра окончилось мое дежурство; караул собрался, и я уехал догонять полк вместе с Костомаровым и Дамасом.

Переход всегда кажется гораздо короче, когда отряд невелик; 22 версты, которые я сделал в седле, показались мне ничуть не утомительны. Днём мы остановились на отдых в прусской деревне; одежда, убранство домов — все было для меня ново.

В Рачках мы не нашли махальных, но каким-то чудом попали прямо в ту деревню, куда надо было, и безмерно обрадовались, прибыв на место еще до захода солнца. Я был в полном восторге при виде своей постели, своего уголка, а главное, прекрасного обеда.

О друзьях я не говорю; так утомительно жить среди случайно собравшихся молодых людей, что только привычка поддерживает дружбу.

Счастье человека зависит от немногого Это общая истина, подтверждение которой встречаешь в жизни ежеминутно. Говорить ли о счастье спокойной жизни, о счастье, достигнутом трудами многих лет, подготовлявшемся целыми десятилетиями?

А минутное счастье, кое я так люблю, кое вносит столько прелести в каждый день нашей жизни, — разве оно надежно, разве оно бывает прочным?. Сегодня утром мы вышли в поход еще до света. Сухой мороз при восходе солнца предвещал хороший день, и, действительно, не прошли мы и пяти верст, как солнце сияло уже вовсю.

Прекрасная погода, весьма живописное расположение деревни, изрядно построенные дома, ворота с нишами, что считается большой роскошью у жителей здешних мест, подымавшийся из труб видный из далека дым — все сие позволяло ожидать приятной дневки.

Ещё не наступил полдень, как экипажи главной квартиры заполнили улицы, а наши заняли все дворы, солдаты разошлись на отдых — это весёлое и приятное зрелище открыло мою душу радостным впечатлениям и направило воображение на приятные картины. Старый верный Кашин, ведь ты не виноват, что увидав тебя в нашем дворе, я словно окаменел; не твоё появление испугало меня — твой возраст внушает только почтение. Кашин — слуга одного из офицеров 3-й гренадерской роты; его появление во дворе служит знаком того, что его господина поставили на одну с нами квартиру.

И действительно, нас оказалось 12 человек в очень маленькой комнате, и все мои надежды, все замыслы удовольствий полетели к черту; целый день пришлось таскаться по гостям, а теперь, чтобы добраться до своей постели, надо идти по головам. Какая разница между днем, который я обещал себе, и тем, который я провел на самом деле, и от чего эта разница зависит?

Ещё бы одна комната, и я был бы счастлив. Только потому, что во всей деревне не нашлось еще одной свободной комнаты, я проскучал целый день и так и не смог взяться за свои любимые занятия. Вот удар, показывающий, от чего зависит счастье. Будь у меня слугой больше, я стоял бы отдельно, как прежде, мне было бы совершенно удобно и покойно, я мог бы делать все, что захочу и вообще был бы столько счастлив, сколько возможно в моем положении; а теперь, только потому что не хватает слуги, я нахожусь в неудобной комнате с целой кучей совершенно безразличных мне людей ведь и троих много, если они не внушают уважениямне неуютно, неловко, меня каждую минуту отвлекают, мне мешают, короче говоря, нужно быть очень неприхотливым, чтобы удовлетвориться тем, что я имею.

Сегодня мы прошли менее 20 верст, миновали хорошенький городок Лик на берегу озера, весь выстроенный из камня, и заняли квартиры в Мончене. Русские войска входят в г. Квартира полка в Грухене. Вчера была дневка, сегодня мы сделали 22 версты, на послезавтра нам опять обещают дневку.

Австрийцы находятся неподалёку, но, мне кажется, их присутствие не опасно, и наши армии могут двигаться во всех направлениях, не боясь внушить ужас — только потому, что наш государь хочет быть освободителем стран, которые он завоёвывает. Мы находимся теперь в Пруссии, но немцы тут еще очень перемешаны с поляками, одежда прусская, а язык польский; нередко жители говорят на обоих языках, но по характеру они все совершенные поляки.

Как несправедлив человек, — приходило мне не раз на ум: Теперь, например, наши расходы очень невелики, так как все, что нужно из провианта, мы берем у крестьян бесплатно. Каждый раз, как требуется гусь, его смерть сопровождается слезами и воплями. Я говорю пруссакам, что они всё сожгли и залили кровью в России, так что с нашей стороны очень великодушно мстить лишь смертью курицы или овцы.

Так я говорю и считаю себя правым. Но если контрибуция сама по себе вещь справедливая со стороны одной нации по отношению к другой, то совсем иное дело, когда один человек отнимает имущество у другого, никогда не покидавшего своей хижины, не желающего ничего знать о спорах государей, никоим образом не способного влиять на поведение армии и оказывающего гостеприимство тем, кто попадает в его селение. Жаловаться всегда начинают женщины.

Чем больше в доме женщин, тем больше слез и плача, эта неоспоримая истина настолько общеизвестна, что все военные имеют предубеждение против женщин, и я сам не один раз дерзал святотатственно отзываться о них, приписывая прекрасной половине рода человеческого, — в том числе и вам, красавицы, волновавшие мое сердце, — всякие дурные свойства: Но разве это суждение справедливо?

Разве не потому женщины начинают говорить первыми, что превосходят мужчин, что их красота и прелесть дают им право говорить нам правду, не прикрашенную лестью и страхом, что им присуща откровенность и благородство чувств, порождающие бесстрашие, что они верят в справедливость, долженствующую руководствовать нами и нашими поступками.

Нет ничего зловреднее вялости духа, мешающей отыскивать истинные причины того, что перед нами; она входит в привычку, и вот мы уже начинаем судить обо всем по внешнему виду, по первому впечатлению, так что нередко случайное отклонение от общего правила определяет наше мнение о целом. Наконец, мы с удивлением обнаруживаем у себя запутанные и противоречивые понятия и не знаем, чему приписать свои заблуждения; а ведь исправить эти ошибки было бы гораздо легче, если бы мы с самого начала следили за основательностью своих суждений.

Главная квартира в Иоганесбурге. Хорошая погода меня немного избаловала. Стоит появиться облачку или туману, и переход уж внушает мне страх; потому я так легко потерял терпение сегодня, когда, прибыв на квартиру генерала, услышал, что надо пройти еще полмили. Мороз крепчал, дул сильный пронизывающий ветер. Арапка, чья лень сводит на нет все ее моральные достоинства, расковалась.

Я сделал в этот день уже 24 версты; полмили у поляков значит три, четыре, а то и пять верст, всякое значительное расстояние они называют милей, а все что меньше семи верст — полумилей.

Все эти соображения побудили меня остаться обедать у генерала и просить Вадковского прислать за мной сани. Меня ожидал прекрасный обед, поездка в санях — следовательно удобная, и я надеялся, что весь день будет очень приятным. Солнце уже давно зашло, мы пообедали, побеседовали кое о чем, и разговор уже угасал, когда я решил, что пора совсем его закончить и пуститься в путь.

Вам приходилось, наверное, оказываться в таком положении. Сидишь вместе с человеком, которого часто встречаешь и с которым не знаешь, о чем говорить, и который не находит нужным стесняться с вами, так что, когда покончено с политикой и сплетнями, беседа прерывается и угасает сама.

Четверть часа мучаешься, отыскивая что бы сказать, наконец, выжимаешь из себя какое-нибудь общее место, на которое не следует отклика, опять напрягаешь ум и, наконец, уходишь, чтобы не заснуть. Когда я вышел от генерала, саней не. Я справился по карте, да мне и сказали, что до деревни, куда я должен был добраться, только полторы версты, дорога идет прямо озером, добавили и другие утешительные и ободряющие объяснения, соответствующие случаю.

Я сел на лошадь и, спустившись с горы, выехал на дорогу, которая, как я думал, приведет меня к месту ночлега. Две версты в полной темноте по очень скользкому озерному льду — это не шутка. Я почувствовал себя счастливым, увидав, наконец, противоположный берег. Прямо у берега начинался редкий лесок, я проехал по нему еще версту, не видя ни зги; лес становился все гуще и, наконец, придя в отчаяние, я повернул назад и с большим трудом добрался опять до озера, решив возвратиться к генералу.

Эти две версты показались мне двадцатью, отчаяние мое уже достигло предела, когда я вдруг вспомнил, что, судя по карте, следовало взять правее. Я повернул голову вправо и увидел в лесном мраке слабый и дрожащий огонек; надежда моя укрепилась. Не пытаясь отыскивать дорогу, я ослабил поводья и предоставил Арапке выбор пути; она словно поняла мою мысль, и несмотря на лед, сразу пустилась рысью.

Огонек мерцал у меня перед глазами. Он был так мал, что я ежеминутно боялся потерять его из виду, но не терял надежды и всеми мыслями, всеми чувствами стремился к. Арапка бежала прямо на огонь, но когда казалось, что мы уже у цели, чуть левее зажегся другой, словно отделившийся от первого.

И действительно, он совсем исчез, и все мои надежды угасли. В эти минуты я не стал упрекать судьбу, а занялся философскими размышлениями. Вот что такое счастье, подумал. Создаёшь себе в воображении какой-то идеал, преклоняешься перед ним, стремишься к нему приблизиться, и вдруг ничтожный пустяк срывает покров, и перед нами встает жестокая действительность. Блуждающий огонек может служить эмблемой всей нашей жизни. Как далеко от осуществления, то, что мы называем счастьем, в чем видим радость Ведь только когда надежда украшает наши цели, они радуют нас, только иллюзия придает им очарование; разве не гоняется человек всю свою жизнь за блуждающими огнями, кои увлекают и притягивают его, сбивают с пути, а потом исчезают.

Нас манят слава, богатство, почести, сотнями путей мы стремимся достичь. Это желание гонит нас вперёд, подстегивает, ослепляет, и мы, как зачарованные, неустанно стремимся к цели. А когда цель достигнута, что нас ждет? Наполеон стремился к славе.

Убийства, несправедливые войны, угнетение — вот средства, коими он надеялся ее достичь. Наконец, он вошел в Москву гордым победителем, казалось, он поднялся выше всех, завоевал весь мир. Но я не завидую ему: Львов несметно богат, он швыряет деньги направо и налево, любые его прихоти мгновенно исполняются, но счастлив ли он? Если даже ему удалось заглушить свою совесть, не мучает ли его ревность?

Чего стоят все блага этого мира без надежды, ее единственного украшения? Наслаждение — ведь это облако, которое ловил Ясон, погнавшийся за нимфой. Чего стоит величие без кратковременных и летучих наслаждений, которые оно нам дает; чего стоит счастье, если мы ищем его не покое и чистой совести?. Не более, чем блуждающий огонек, сбивающий странника с пути. Но мой огонек оказался не таков; за этими размышлениями я незаметно проехал с полверсты, предметы стали приобретать более четкие очертания, — да это же огни бивака, это моя деревня.

Я пустил лошадь вскачь. Арапка проголодалась, я мечтал об отдыхе, и мы прискакали на место, я — благословлять провидение и радоваться чистой, уютной комнате, а она — хрустеть охапкой сена и, может быть, тоже по-своему благодарить провидение, ибо кто решится утверждать, что животные не обладают разумным инстинктом.

Сегодня наш батальон разбросали по разным деревням, я проехал 28 верст в санях и прибыл сюда еще засветло, так что можно было рисовать. Я уже давно задумал этот рисунок. Какой-нибудь глупец, перебирая наброски, возмутится, не найдя в них изображения крестьян, портретов, пейзажей. Вступив в Пруссию, я увидел крестьян таких, как на этом рисунке.

С тех пор я больше не встречал. Так дело обстоит везде. Граница украшена селениями, представляющими обычаи и нравы страны в чистом виде, а немного подале в деревнях население уже смешанное, и только в городах снова обнаруживаешь характер нации. Здесь в деревне говорят почти всюду по-польски, костюмы и нравы смешанные, и чисто немецких селений мы пока не встречали.

Переход в 25 верст. Переход в 30 верст до Рацович, Главная квартира в Вилленберге. Я всё ещё в дурном настроении. Вчера нам оставалось пройти только две мили до Вилленберга, но Посников, не ознакомившись как следует с картой, плохо выбрал место сбора. Мы сделали несколько лишних вёрст, места отдыха были назначены неудобно, так что одни батальоны вошли в Вилленберг совершенно измученными, проделав более 20 верст без отдыха, а другие имели по три привала.

Во всех городах государя приветствуют возгласами радости. В Иоганесбурге, где он пробыл три дня, вывесили транспаранты, гвардия была в парадной форме, музыка играла не переставая, и пруссаки страшно гордились своими выдумками и сюрпризами, воображая, что государь от них в восхищении. Даже самые маленькие деревушки украшены хвоей, так что мы нисколько не удивились ни очень изящной триумфальной арке, ни заполнившим улицы пруссакам, которые вышли нам навстречу, ни их офицерам, стоявшим под знаменем и отдававшим честь всем русским офицерам, проходившим мимо.

Больше я ничего не увидел, так как махальный сообщил, что до нашей деревни еще 10 верст. Было уже около пяти часов. Ноги у меня промокли, я был слишком тепло одет, чтобы идти пешком, и слишком устал, чтобы медленно ехать вслед за полком; я дал лошади шпоры и проскакал за полчаса шесть верст до деревни, где стал Преображенский полк.

Терпение моё давно истощилось, а тут ему совсем пришел конец. Махальных нигде не было, никто не знал дороги, и мне пришлось скакать дальше почти наугад, руководствуясь лишь жестом какого-то солдата, ткнувшего пальцем в сторону, куда направился обоз третьего батальона, и словами какого-то крестьянина, что через полмили будет ещё деревня. Поверите ли, я не очень устал, проехав сорок верст, последние же четыре показались мне двадцатью. Куда ехать, я не. Уже совсем стемнело, поднялся сильный ветер, и дорогу заволокло туманом; там, где я ожидал увидеть селение, показалось что-то вроде рощицы.

Я решился ехать прямо по дороге до первой деревни, какая попадется, там переночевать, а наутро продолжать путь. Наконец, в этом лесу показался огонёк, я пустился к нему вскачь. По мере того, как я приближался, всё отчетливее различались предметы; вскоре я был в своей деревне и в своей постели. Недавно я пожаловался, что слишком быстро утешаюсь; сегодня мне никак не удается утешиться, как я ни убеждаю себя, дурное настроение не проходит; вот доказательство того, что человек никогда не бывает доволен.

Полку дали отдых, и часть его перевели в другие деревни. Я воспользовался этим перемещением, чтобы занять более просторную и удобную комнату. К чему упускать самые малые удовольствия, если они ничего не стоят, а окрашивают собой весь день. Вчера, позавчера и сегодня утром мне ничего не хотелось делать.

Три раза я принимался за рисунок и бросал его, начинал писать и закрывал тетрадь только потому, что я плохо уселся, что стол завален вещами. Теперь у меня свой стол, и все вещи разложены в порядке, свой уголок, что всегда так хорошо действует на меня, я весел и счастлив, и все занятия кажутся мне приятными.

Что ж, теперь, когда я удобно устроился и мои мысли пришли в некоторый порядок, пора, пожалуй, подумать о морали. Дамас много говорил мне о моем честолюбии. Мы вместе отыскивали проявления этого чувства, искали средства сдерживать их, а оставшись один, я старался вспомнить случаи, когда оно особенно проявлялось, чтобы вызвать у себя отвращение к. А разве не честолюбие заставляет меня часто слишком много говорить?

Если подобает стыдиться своих пороков, то мне надле- жит это делать вдвойне, потому что я знаю о них, я всегда обнаруживаю в своих поступках внушения честолюбия. Так, например, я недавно писал здесь о тех общих беседах, которые возникают на марше между офицерами двух полков, о кружках, в которых отличаются остроумцы. Я рассказал о том случае, когда сам чуть не вступил в словесный поединок и только в самую последнюю минуту почувствовал нелепость этого и раскаялся в своем намерении.

Когда генерал Потемкин принял командование нашим полком, переходы стали гораздо приятнее, похожими скорее на прогулки, погода была прекрасная, все меня веселило. Генерал шел во главе полка в сопровождении целой толпы офицеров, среди которых был и. Я острил и шутил. Генерал нередко вступал в беседу, весело отвечая. Я чувствовал, что слишком увлекаюсь, но столько уже повредившая мне привычка видеть у других меньше такта, чем у себя, заставила меня думать, что генерал может презирать меня за робость и неотесанность, но не станет упрекать за болтливость.

Уже назавтра все знали, что я чрезмерно говорлив; когда дошло это до меня, я получил полезный урок. Госпожа Ансельм [44] говаривала, что я слишком болтлив, но что на меня за это невозможно сердиться.

Может быть она говорила так потому, что я угождал ей, критикуя других и дурача ее соперниц. Трудно ожидать, чтобы другие люди были столь же снисходительны ко. К чему я тогда стремился?

Хотел, конечно, вызвать восхищение своим остроумием и больше ни о чем не думал, не замечал, что меня находят болтливым, что я слишком раскрываюсь, слишком показываю свои мысли и настроения, так что не только разумная проницательность, но и простое злорадство легко обнаружит мои недостатки, которые остались бы незамеченными, если б я молчал.

Правда, не годится огорчаться, что люди знают о твоих недостатках, раз уже они есть у тебя; гораздо прискорбнее то, что они. Но ведь я хочу создать себе хорошую репутацию, я хотел польстить своему честолюбию, заставив других хорошо думать обо мне, а в результате прослыл болтуном и насмешником.

Нужно помнить, что я слишком молод, чтобы говорить в обществе; молчание — самое простое и самое приличное украшение молодого человека; следует размерять каждый шаг, рассчитывать каждое слово, особенно когда чувствуешь в себе склонность слишком увлекаться в беседе.

Если бы можно было заставить замолчать честолюбие, раз навсегда отказаться от пустого обманчивого желания блистать в обществе, тогда можно было бы без боязни высказывать то, что думаешь.

Все споры были бы тогда разумными, и никто бы не боялся выказать случайно недостатки, кои могут повредить репутации. Но всякий человек пристрастен, всякий готов пожертвовать всем минутному успеху, никто не может укрыться от коварной змеи, отравляющей и загрязняющей все наши поступки, от проклятого честолюбия, кое нередко отнимает всякое достоинство у наших добрых поступков; а следовательно, всякому приходится быть осторожным в речах и, прежде всего, как можно меньше говорить о.

Зачем вы мне рассказываете, Дорант, со всеми подробностями, как протекает ваш день, зачем все время, и часто вовсе не к месту, говорите о себе, все время возвращаетесь мыслью к самому себе? Я с удовольствием рассматривал ваши рисунки, но с какой стати вы без конца изображаете в них себя самого, то справа, то слева, то пешком, то верхом; вы же не натурщик, чтобы принимать все новые позы. Откуда эта привычка любоваться собой, вглядываться в свои поступки и находить в них пищу для тщеславия?

Начиная это отступление, я обращался к Доранту, а кого же обозначить этим именем? Я рылся в воображении, напрягал все силы памяти, чтобы отыскать натуру для моего Доранта, искал всюду, оглядывался вокруг, лишь бы оттянуть минуту признания, — ведь мне с самого начала следовало обратить взоры на себя.

Тщеславие, честолюбие ослепило меня, и лишь с трудом истине удалось сбросить обман; потребовалась вся моя прямота, потребовалось призвать на помощь совесть, дабы признаться самому себе, что я бы вполне мог побороть недостаток, который обнаруживаю в себе и который мне так неприятен.

Соболезнование Князь Голицын скончался. Это сын особы [45]от коей я не видел ничего, кроме добра; это человек, который всегда был очень любезен ко мне, который честно служил, успешно занимался литературой, первый сбросил позорное ярмо недостойных пристрастий и искал наслаждение только в русских сочинениях. Он был любимым братом графини, этим все сказано, — братом женщины, которая может служить образцом всех прелестей, которую я люблю и обожаю, которую я почитаю, как родную мать [46].

Он умер, и мне следовало, конечно, написать соболезнующее письмо. Кому же было мне писать, как не младшим из его родных, и разве не ясно было заранее, о чем я напишу? Ведь я любил и уважал князя, я бы охотно согласился один терпеть тоску и горе, лишь бы спасти, от печали тех, кто мне так дорог. Едва я взял перо в руки, как почувствовал смущение, всегда охватывающее тех, кому приходится выражать соболезнование; я не мог собраться с мыслями, и чувства мои были немы.

Скорбь проходит со временем; письмо дойдет через месяц, когда боль утраты уже ослабеет, мое сочувствие будет неуместным; письмо прочтут, перечитают вслух перед всеми, оно вновь откроет источники слез, может быть уже закрывшиеся.

Все эти соображения так смутили меня, что я с величайшим трудом сумел написать коротеньких три странички [47]. Но философ, мечтающий об осуществлении иллюзий, навряд ли знает, чем заменить мучительные для нас оковы. Человек сам сковал эти цепи, стремление к удовольствиям придало им тяжести, а он хочет уничтожить то соединение добра и зла, среди коего мы живем, хочет, чтобы воцарились радость я разумность, мечтает о полной свободе.

Главная квартира в Янове, полк в Рожере. Я думал, что пробуду какое-то время в Вилленберге, и составил было план своих занятий, но радости гораздо большие заменили сии привычные удовольствия. Сегодня утром мы вышли в поход. Колонна направляется к Плоцку. Меня разбудили еще до семи часов. Завтра, как говорят, будет очень трудный переход. Но зато я получил письмо от матушки, одно это письмо может возместить самые большие неприятности.

Может ли быть лучшее употребление искусства письма, чем облегчение обмена мнениями? Расстояние и огорчения уменьшаются, когда можно разговаривать на бумаге; одно маленькое письмо может дать величайшее счастье. Матушка прислала мне письма от г-жи Стурдза, и на минуту мне показалось, что я в Бессарабии, где находится мой друг [48]. Трудно передать, какое наслаждение доставляют мне письма. Я двадцать раз перечитал их, двадцать раз пожелал счастья этому прекрасному семейству и двадцать раз проливал слезы радости и благодарности.

Завтра нас станет меньше. Мы с Вадковским отделимся от других; у меня будет больше возможности оставаться одному, я буду счастливее и довольнее. Главная квартира в Млаве. Вчера мы сделали чуть не полсотни верст, но беда не в этом; самое скверное, что я проехал сорок с лишним из них в ужаснейшую погоду. Что такое переход к Вилленбергу по сравнению с этим?

Даже говорить не о. Была страшная метель, дул холодный пронизывающий ветер, давно уже стемнело, а мы шли и шли. Я все еще в дурном настроении; два таких марша подряд могут погубить целую армию.

Сегодня, к счастью, велено отдыхать, и солдаты сумеют прийти в себя от усталости, а я высплюсь всласть и завтра с новыми силами примусь за то. После того, как мы в течение 10 месяцев встречаемся с крестьянами, внушая им страх, слыша речи, продиктованные робостью и унижением, и нигде не встречая сопротивления, неудивительно, что я проникся таким уважением к мельничихе, в доме которой мы стоим; ведь она решается отвечать отказом на неразумные требования. Она живёт в достатке со своей большой семьёй, и дом и хозяйство у нее — полная чаша, но когда мы появились, она не бросилась подавать нам все, что было в доме, не выставила на стол всё сразу; её бережливость привела меня в восторг.

Она держит все ключи при себе, не отказывает нам ни в чём, но все даёт мерой; наши люди получили прекрасный обед, она дала нам белого хлеба, яблок, кофею и, хотя мы получили больше, чем обычно удается взять силой, ее хозяйство и порядок, царящий в нем, пострадали очень мало. Эта славная женщина разговаривает с нами безбоязненно, возражает и даже читает нравоучения со спокойным достоинством, внушающим уважение.

Мне легко дышится здесь; что может быть мучительней, чем знать, что все твои желания осуществляются в силу страха, который ты внушаешь, что каждый твой шаг заставляет кого-то трепетать, чем видеть вокруг себя угнетение и подобострастие.

Офицеры в крестьянской избе. Квартиры корпуса в Вроблеве в 20 в[ерстах] от Мерича. Дневка, квартира тесная, настроение скверное. Сегодня я должен быть в карауле при его величестве. Полк ушёл, я догоню его только в Плоцке, но на это я не жалуюсь. Гораздо приятнее совершать переход одному, воображению льстит мысль, что ты совсем свободен.

Мысль о возможности заболеть улыбается мне гораздо меньше. Я кашляю уже несколько дней. Вчера вечером меня разбудили и без дальнейших объяснений приказали явиться на главную квартиру в Рожаны.

Саней не было, я долго искал ночью какой-нибудь экипаж и лишь через два часа нашел один, такой элегантный, что моя простуда увеличилась в нём втрое.

Мог ли я предвидеть, что эта неприятная простуда доведёт меня до края могилы и что я со своим хваленым здоровьем покорюсь, как и прочие, жестокому велению судьбы, приговорившей всю армию к тому. Когда мое дежурство закончилось, мне стало ещё хуже. Возвращался я в санях и не мог обедать в тот день, но вечером разговоры развлекли меня, и я не придал значения своему нездоровью. Так продолжалось несколько дней.

Прибыв в Плоцк, я почувствовал себя совершенно больным. Восьмого полки ушли, а я, лежавший почти без сознания, остался вместе с Кашкаровым.

Через несколько дней я был при смерти. Кашкаров, не терявший сознания, ждал уже моей кончины, но счастливый кризис спас. Теперь я поправляюсь, силы понемногу возвращаются ко мне, прекрасный аппетит оживляет мои парализованные члены, но я ещё не могу держаться на ногах, колени подгибаются, когда я пытаюсь сидеть, ноги безжизненно болтаются; целый день приходится лежать, и страшная скука меня одолевает.

У меня нет даже силы писать, и эти 15 строчек совершенно меня измучили. Увы, теперь я почувствовал всю справедливость этой поговорки; хотя силы понемногу возвращаются ко мне, день всё-таки кажется невыносимо длинным. Когда я прибыл в Плоцк, я еще держался на ногах. Мне указали ужасную квартиру.

Чтобы прогнать болезнь, я поставил ноги в горячую воду и выпил стакан пунша — это меня совсем доконало. Виллие, посланный его величеством, пришел в ужас как от моего состояния, так и от моего жилья. Мне было уже очень скверно. Крикливая хозяйка ежеминутно выводила меня из терпения.

Я решил занять квартиру Бирта, и так как полк должен был уже уходить, я туда перебрался. Никогда не забуду, что мне пришлось пережить в течение двух дней, пока Бирт еще оставался в Плоцке, устраивая госпитали. Непрерывный шум с утра до ночи, непрестанно входившие и выходившие люди, приказания, крики, ругань — от всего этого я совершенно потерял голову, так что, когда он уехал, я уже был без сознания, и Кашкаров удивляется, как мне удалось вернуться к жизни.

Воспаление в горле душило меня, я горел в жару и бередил без конца. Много раз мне виделось одно и то же и так врезалось в память, что уже придя в себя, я всё верил тем видениям и думал, что действительно стал адъютантом е[го] в[еличества]. Я так глубоко был убежден в этом, что когда Кашкаров, которому я в бреду рассказывал, что у меня шесть верховых лошадей и восемь упряжных, имение под Петербургом стоимостью в 80 тыс.

Пока что хозяйка очень заботилась обо. Она варила прекрасные бульоны, подавала мне лекарства и следила за поведением слуги, которого ко мне приставили. Мне дали солдата, который, напившись пьяным, что случалось с ним каждый день, проникался такой нежностью ко мне, что не отходил от моего ложа и засыпал на моей подушке или у меня в ногах.

Между тем мне становилось. Я уже мог разговаривать, отвечать, понимать то, что мне говорят. Хозяйка каждый день приходила беседовать со. Она вышла замуж за мужа своей сестры и растила двоих её детей вместе с двумя своими. Скоро я понял из ее речей, что это женщина лживая, болтливая, для которой нет больше удовольствия, как перемывать косточки своим родным и соседям, и которая никого не пожалеет, чтобы придать себе достоинства, которых у нее на самом деле.

Она невыразимо утомляла меня, комната была сырая, да к тому же в ней нуждались, так как надо было сыграть свадьбу племянницы хозяйки, которая уже давно была помолвлена; эта милая и кроткая девушка отвечала заботой и нежностью на грубость мачехи. Итак, мы с Кашкаровым решились перейти в нашу нынешнюю комнату, она меньше, но удобнее; правда, это не спасло меня от преследований хозяйки, которая приходит каждый день и просит меня вернуться она живет в том же домено всё-таки здесь мое выздоровление пойдет быстрее, воздух тут здоровее, я уже встаю с постели, уже могу сидеть за столом.

Когда я ещё был в Петербурге, я нередко забавлялся, марая бумагу, большей частью стихи получались не слишком безобразные, отвращения они не вызывали, а только усыпляли. Я едва связывал рифмы, почти не заботясь о смысле: Обычно я в конце концов смеялся над своими попытками сочинять стихи, но иногда чувствовал некоторое довольство.

Демон злоречия подзуживает тебя, Дорант, вспомни, как ты отличался перед судом тех, кто, ничего не делая сам, только критикует и осуждает. Бывало так, какое-нибудь событие поразило меня, и вот уже готовы стихи, еще четверть часа, и я подобрал к ним музыку, и занял, таким образом, минуты, которые иначе пропали бы в тоскливом бездействии.

Кто не вздыхал в своей жизни! Не страсть, не мечта о свадьбе, не проекты будущей жизни, не клятвы и уверения, а всего лишь одно словечко вдруг зажигает чувство, один взгляд усиливает чары, разлука раздувает огонь; дня три не видишь своего предмета, и вот — приносят письмецо; ты один, перед тобой лоскуток бумаги, перо в руке, тут же сочиняешь куплет или два, записываешь их как попало, мысли приходят одна за другой, и вот уже появился на свет новый романс.

Надо подобрать несколько аккордов в миноре, ведь минор утешает влюбленных. Подхожу к клавесину, беру один аккорд за другим, и вот уже я нашел выражение избытку страсти и занял эти свободные минутки, которые так часто мучили меня в Петербурге.

Проходит немного времени, страсть улетучивается, и романс адресуется какой-нибудь другой красавице, какой-нибудь Хлое или Зелии, а то и вовсе забывается. Все это бесконечно развлекало. Ну вот, через 11 дней минет год, как я иду к победе и, что касается меня лично, настолько успешно, что ничуть не приблизился к. Вот уже год, как я пытаюсь собирать лавры, но корзина моя пуста, и только березы да сосны утомляют зрение своим однообразием.

Эта бродячая жизнь, с виду такая разнообразная, а на самом деле такая одинаковая, как будто заполненная происшествиями, а на самом деле текущая вяло и однообразно, придала моим мыслям такое оживление, такое разнообразие и бодрость, что 20 раз, раз я пытался сочинить грустную элегию на подобранные рифмы, придумать стихи о черных или, — если того требовало созвучие, — голубых глазах, но увы, мне едва удавалось произвести на свет какое-нибудь жалкое четверостишие, продолжение которого я откладывал на завтра и которое так и оставалось неоконченным.

Сегодня вечером я потратил два часа, исчертил довольно большой лист бумаги, во всех уголках которого торчат по два, три и даже по четыре стиха, а связи между ними. День выздоравливающего Я придумал это заглавие еще позавчера; пусть сия глава послужит примером изменений, которые двое суток могут произвести в состоянии больного.

Я намеревался изобразить невыносимую тоску и скуку, одолевавшие меня, собирался рассказать, как уныло встречал начало каждого дня, когда лишь утренний кофе слегка развлекал. А что было делать дальше, с шести утра до двух? Мы немного беседовали, потом я ходил по комнате, брал несколько аккордов на клавесине, опять ложился. Лежать было невмочь, я поворачивался с боку на бок, посылал в кухню справиться об обеде, скучал и досадовал; наконец, наступил обед и час послеполуденного отдыха, — удовольствие для того, кому недоступны никакие другие наслаждения.

Затем партия в пикет, но очень скоро у меня устает спина, а ещё только четыре часа. Я томлюсь от скуки до девяти и укладываюсь, а ночью сплю плохо. Вот что я собирался описать. Но вчера, едва проснувшись, я почувствовал себя лучше и вместо того, чтобы взяться за перо, решил одеться как выздоравливающий, а не как умирающий. Часов в 11 я решился выйти на балкон первый раз на воздух — что это?

Драгуны царской гвардии в двух шагах от меня! Среди них мой кузен, неужели я с ним не увижусь? Я накинул шинель и, еле-еле волоча ноги, поднялся по лестнице, повидался с ним и вернулся к себе; это меня совсем не утомило, и в семь часов я пошел к нему обедать.

Потом Гурко нанес визит, мне, я оживился, день прошел чудесно, и вечером я не мог уже по совести жаловаться на тоску и писать главу, которую задумал накануне. Сегодня я чувствую себя еще. После хорошего завтрака и небольшой партии в пикет я оделся и вышел на улицу. Я прошел почти две версты, посмотрел наш госпиталь, повидался со своим лекарем и одним больным товарищем; пробило два часа, мой аппетит заговорил самым энергичным образом; вот я уже у.

После дневного отдыха я опять вышел на улицу и вернулся лишь в девять часов, проведя приятный вечер у Гурко. Не правда ли прекрасный день, не правда ли я совсем счастлив и поправился? Честность не позволила мне солгать, и я счел своим долгом истолковать совсем по-другому прежде задуманное заглавие. Теперь я должен выразить благодарность врачу, который спас мне жизнь. Как изобразить его радость?. Но для этого потребуется особая глава. Благодарность Когда я заболел, ко мне пришел доктор Полляк крещеный еврейно только в первый день у меня были силы говорить с.

Потом целых десять дней я был на краю могилы, он лечил умирающего, скелет, а не пациента, который может говорить и ценить заботу о. Поправляясь, я совсем потерял память о том, что было, так что знал лишь первые дни своей болезни, и переход от смерти к жизни казался мне пробуждением от долгого сна.

Нелегко больному подружиться с врачом, коего он видит по-настоящему впервые; я не успел, придя в себя, познакомиться по-настоящему с Полляком, как он сам захворал. Потом Кашкаров рассказал мне о ходе болезни; по мере того как я поправлялся, память возвращалась ко мне понемногу, а вчера я почувствовал себя таким счастливым, что живу, дышу свежим воздухом и могу благодарить небо за все блага, кои оно мне дарует, что ноги сами понесли меня к дому моего маленького доктора.

Представьте себе радость молодого человека, недавно начавшего практиковать в Плоцке, когда к нему приходят пешком два офицера в добром здоровье, а всего две недели тому назад один из них был приговорен к смерти.